Новое

Не мой сын, и не мой ученик

1977294_10204997820527416_4758496947030838901_nМои личные армяно-турецкие отношения начались в 1970 годах, в родном дедовском дворе Хавуза. Первые шесть моих лет были активной фазой промывания мозгов, когда из меня человека лепили армянина, а остальные годы, до сих пор к сожалению — активных действий.

Я практиком был всегда. Боле того: у меня дело начинается часто раньше мысли даже. Это основная часть армянского воспитания: действуй не думая, думать всегда успеешь потом.
Не уверен признаюсь, в ценности подобного характера, но именно он меня двинул на деятельность уже в возрасте шести-семи лет, в сфере армяно-турецких отношений.

Я уже знал почти все, сами были шестилетними: резню, Ноя с ковчегом, Айка прородителя который убил своего брата Бела, и не простым копьём, а трёхконечным, Вардана Мамиконяна который у персов одержал моральную победу, не смотря на то что то угрохал всю армию, в итоге страна потеряла независимость, не важно, за то моральную…
Правда перси про эту историю не хрена не знают. Притворяются конечно гады.
Знал уже Васака и Меружана Сюни, и соответственно Арцруни, и конечно Муш, Тарон, и всю Армению, три круга вокруг земли, всех диссидентов знал поимённо, обожал, с некоторыми встречался отец, я бегал где то рядом всё время, и из за этого был уверен конечно, что я достаточно в курсе дел, чтобы перейти к конкретным боевым действиям.
В аттестате моих знаний появилась последняя, самая влиятельная печать, слоган дальних братьев дашнаков из за океана: “только с оружием спасётся армянский народ”!
Первым моим оружием стала кирка, первыми моими воинами — Аркадик и Рузанна, жившие по соседству.
Участие последней было поучительно для дальнейшей жизни тем, что я с детства знаю что на сомнительные дела женщин брать не надо.

Аркадик и я, вооружёние кирками, бегом ворвались в каморку одинокой 80 летней соседки турчанки Зиба, и разгромили все: стены, домашнюю утварь, постель, посуду.
Когда уходили, я захватил в качестве трофея огромный Коран, наполненный арабской вязью, с гордостью понёс по утреннему пустому двору, под одобрительными взглядами пары домохозяек.
Трофей был свидетельством моей первой победы в священной войне.
У меня сейчас его нет, потому что прибежала ко мне озабоченно соседка, я думал по башке даст, но сердито сказала:
— что ты балбес всякую заразу в руки берёшь, выкинь немедленно эту ересь,
и выхватив у меня швырнула.

В моем любимом дворе Хавуза, старушка Зиба, причитая собирала оборванные и разбросанные всюду страницы Корана, а я смотрел на неё победоносно и гордо думал:

— Это только начало…

***

Спустя многие годы, снова и снова спрашиваю себя, стыжусь я этого или нет, и каждый раз с уверенно отвечаю сам себе:
– нет, не стыжусь, потому что изверг, учинивший погром у беззащитной старушки,
не мой сын, и не мой ученик…

Из книги “Армия Независимости”, Ереван, 2005.

 

 

Ангел в сумке

vavaПолицейский вертолет опускается как дракон, извергая из прожектора огонь на группу беженцев, согнувшихся от ужаса на замершем поле. Мегафон что-то орёт по-немецки, заглушая пропеллер, точь-в-точь как в фильмах о второй мировой войне. Не могу разобрать что говорят, но догадываюсь:
— Не двигаться!
Сижу в машине на датской стороне границы, наблюдаю за всем этим: вертолет садится с оглушительным грохотом, дюжина немецких полицейских и собак, кричащих и лающих, окружив группу беженцев, говорят что-то, те отвечают размахивая руками, затем полицейские поднимают их и ведут в чрево вертолёта. Молодая девушка толкается, пытаясь отбиться, её заталкивают внутрь силой, и когда все оказываются внутри начинают закрывать двери.
— Сумку забыли!
Выскакиваю из машины чтоб крикнуть, но не успеваю и пикнуть — меня валят лицом на землю четверо датских полицейских, размером с телефонную будку, заламывают руки за спину и надевают наручники, потом поднимают, хотят оттащить куда-то. Я пытаюсь сказать им по-английски, по-шведски, на двух родных, показать на сумку. Они в ответ в один голос что-то гудят по-датски. Дверь вертолёта открывается, оттуда выбегает немецкий полицейский с девушкой, они быстро находят сумку и бегут с ней обратно.
Все сразу успокаивается.
— Ну все, видите?.. Куда вы меня вели?
Моя милиция меня бережет!
***
Девушку я увидел сразу после родов, в одном из лагерей для беженцев, вблизи Гамбурга. Если бы не она, я был бы сейчас дома, в Стокгольме, с любимой и детками. Они редко меня видят.
Воды отошли раньше времени, по дороге в Данию, где она и ее муж собирались просить убежища. Она сама почти ребёнок, 19-ти нет, весит не более 45 кг, и кажется, что её унесёт ветром, если вовремя не спрячется. Глаза, каждый размером с космос, увели меня в родные горы, где ущелья, водопады, альпийские луга… В моё безвозвратно прошедшее, но беспрестанно возвращающееся детство. В общем меня накрыло ностальгией. Её имени я не знаю до сих пор.
***
Встретила меня группа беженцев из всех республик бывшего нерушимого союза, всего человек 13.
Армянин тут же приобрёл общественный вес, из-за землячества с “ГРАЖДАНИНОМ”, который, как я узнал от них, поведёт их как Моисей в землю обетованную, в Королевство Дании.
— Я такого не обещал.
— Но племянник моего соседа Самвел сказал, что вы обещали провести нас через границу. Мы в безвыходном положении, все находимся здесь нелегально, поймают выкинут обратно на родину, а мы там квартиры продали чтобы ухать. Эту комнату дали беженцы на ночь, завтра уже надо выходить. Жена вчера родила, из роддома убежали сразу, денег нет. Что нам делать?
— Где ребёнок, не вижу?!
Он показал пальцем на спортивную сумку на диване.
— У нас нет коляски, а бежать держа её в руках мы не могли, пришлось положить в сумку…
Подошёл к спортивной сумке, переделанной при помощи всякого тряпья в люльку. Там ангел. Лежит спокойно, не спит, с глазами как у матери — во все лицо.
Посмотрела на меня и улыбнулась…
— Я не знаю Самвела. Друзья знали, что я проездом в Германии, сказали что знакомый знакомого в беде, и так далее, хорошие люди, в общем, просили что бы я подъехал, узнал ситуацию, и посоветовал вам как поступить дальше, что я и обещал, и потому я здесь. Теперь, узнав как все обстоит, говорю вам честно — я не знаю как вам поступать дальше, а в Данию вас взять не могу, потому что там, на границе, беженцев ищут даже под ковриками машин. Я проезжал её несколько дней назад, своими глазами видел, как обстоят дела, и я не возьму на себя ответственность провести вас, потому что знаю, что вас заберёт немецкая полиция. Не заставляйте меня сдавать вас, и наипростейшим путём освободится от лишней головной боли. Я уверен, что вам не позволят покинуть страну, но даже если вам это удастся, то на датской границе поймают точно, и передадут немецким коллегам. Там контроль жёстче чем в Германии. Я не знаю что делать, и мне ещё надо проехать пару тысяч километров. Мне жаль, что я ничем не могу вам помочь. Дам чуток денег, но не очень много, оставлю только себе на дорогу.
— Пожалуйста, не бросайте нас, что нам делать, куда деваться, да еще с новорожденным ребёнком?!. – в один голос завопили родители по-армянски.
Ангел смотрела на меня и спокойно улыбалась.
— Через границу я вас точно не проведу.
— Так мы можем ночью прошагать через поле рядом. Нам рассказывали: отходишь на пару сотен метров — ограждения нет. Шагаешь мимо пограничного пункта, а там — уже в стране, даже если поймают, на месте попросим убежища.
— Да кто вам рассказал эту чушь? Там у них камеры ночного видения, всё поле напичкано невидимой леской, которая связана с тысячами пунктов подачи сигнала тревоги. Вы их даже днём не увидите, а тут ночью. Вы попадетесь.
Группа начала хором стонать:
— Пожалуйста не бросайте нас, мы прошагаем через границу, попадёмся -вина наша, не попадёмся, вы доведёте нас в Дании хотя бы до первого пункта, где можно просить убежища. Пожалуйста!..
Ангел беззаботно улыбался.
***
Сижу за столом, перед полицейским, в сельском участке, куда, наверно, никто до меня не попадал. Глухомань такая, какую я не видел даже в русской глубинке. Там хотя бы везде валяется мусор, как знак цивилизации, а тут абсолютная пустота, как на Марсе. На горизонте тускло сверкают редкие огни маленьких деревушек.
В участке царит неописуемый ажиотаж. Мужики не могут скрыть свою радость. Поймали преступника, теперь наверняка на телевидение попадут, грамоты получат, и все такое. Нелегальные иммигранты  — горячая тема.
Начинается привычная игра в кошки-мышки. Самый главный сидит в дальнем углу, ни в чём не участвует, молча сидит, наверно для психологического воздействия.
Диалог не складывается с самого начали.
Они говорят на местном диалекте датского, ничего не понять, шведский понимать категорически отказываются, несомненно из-за исторических травм, я говорю и по-английски — они не говорят, они говорят по-немецки — я не говорю, о русском, а тем более об армянском не стоит и напоминать.
Зашли в тупик.
Поговорили между собой, один сел, минут за двадцать заполнил кучу анкет и бумаг, в десятке мест наставил птичек, подвинул ко мне эту кипу бумаг, и сказал по-датски что-то, как я понял «подпиши».
— Не могу, -сказал я по-армянски, так как особой разницы уже не было. — Перевести бы офицер, на мой родной, армянский. А то ты мне подсовываешь хрень всякую, непонятную. Транслейт, транслейт надо бы, офицер…
“Транслейт” поняли, загрустили, стали долго и нудно разговаривать между собой, невольно напомнили мне что я не спал уже целые сутки, проехал за рулем 1500 км, и, по-моему, на этой мысли я заснул…
***
Разбудил меня горячий аромат кофе. Полицейский положил передо мной бумажную чашку, и спросил хочу ли я сахар и молоко. Я кивнул. Он ушел недовольный и вернулся с молоком и сахаром. Я пригубил кофе, когда вдруг позвонил телефон.
— Транслейт, транслейт, — дружно закричала братва. Один поднял трубку, что-то пробормотал, нажал на кнопку на аппарате, и из громкоговорителя по-русски заорал джинн.
— Здравствуйте. Меня зовут Мортен. Я из Копенгагена, буду вашим переводчиком по телефону. Вам повезло, что они нашли меня ночью, да еще в пятницу. Если бы я случайно не ответил, то пришлось бы вам сидеть там до понедельника, пока люди, в том числе и переводчики, выйдут на работу. Вам не надо спешить, да и никуда, как я понимаю, от обвинения не денетесь, а оплата моей работы поминутная.
— Никаких проблем Мортен. Дай мне половину прибыли, я с ними три дня разговаривать буду.
Мортен расхохотался в телефон, не понимая как это неуместно звучит в обстановке психологического напряжения в полицейском участке. Как-то все несерьезно и карикатурно получалось, и полицейских это очевидно злило. Допрашивающий что-то резко сказал Мортену, тот затих, и сказал:
— Все начинаем перевод. Полицейский спрашивает, признаешься ли ты в трафикинге беженцев?
— Нет, конечно! Что за чушь собачья?
Мортен перевёл, полицейский что-то сердито пробормотал в ответ.
— Он говорит, что все очевидно, беженцев взяли немецкие коллеги, решили оставить в стране и рассмотреть их просьбу об убежище, все уже записано, и если хочешь поскорее уехать, подпиши что скажут, и сразу езжай домой, жди повестки из суда.
— Мне ничего не очевидно. Я хочу в подробностях понять, в чем меня обвиняют.
Мортен перевел, допрашивающий что-то завопил в ответ.
— Он говорит, что если откажешься, то останешься там, и тебя будут часами, может сутками, допрашивать. И так все ясно — подпиши и уезжай. У нас у всех семьи, и у меня в том числе. Можем сейчас же все разойтись по домам, если ты конечно все подпишешь.
— Нет, не подпишу. Пусть допрашивают. Я не спешу, у меня вся жизнь впереди. Ты спешишь, Мортен?
— Да нет. Каждая минута этой беседы мне в удовольствие и прибыль, — расхохотался переводчик. — Ты очень особенный в моей практике.
— Спасибо за комплимент Мортен. Мне совсем не жалко датских денег, которые ты получишь из королевской казны.
Полицейский заорал.
— Что говорит Мортен?
— Говорит, заканчивайте личную беседу. Допрос начинается через 10 минут, после кофе-паузы. Хочешь кофе?
— Да, с молоком и сахаром пожалуйста. Да и поесть было бы неплохо.
— Забудь.
— Почему? По-моему, заключённым полагается пища.
— Ты пока не заключённый, а задержанный по подозрению. И кушать здесь нечего, мы еду приносим с собой, и если бы твои клиенты не запустили сигнал тревоги на поле, мы все уже давно были бы дома. Да ты хоть знаешь, где мы находимся?
— Нет.
— Именно! В самом центре «нигде». Так что благодари своего Аллаха за кофе, и заткнись. Запоешь на допросе.
— Да, мой фюрер.
— Скоро ты сможешь обратиться так к ключникам, после того как суд отправит тебя в тюрьму.
— Я тебя тоже очень люблю.
— Фак ю.
— Мортен, что молчишь, переводи давай.
— Может не надо?
— Нет, не надо, но ты свидетель.
***
Имя, фамилия, год и место рождения, место проживания, и так далее. Игра началась…
— Что вы делали на границе?
— Отдыхал.
— От чего отдыхали?
— От усталости.
— От чего устали?
— От вождения автомобиля.
— Откуда вы ехали?
— Из Стокгольма.
— Куда вы направлялись?
— В Стокгольм.
— Так вы выехали чтобы просто сделать круг и вернуться?
— Да. А вы против? Да и не просто так вовсе. Я с человеком тут встречаюсь.
— Где? С каким человеком?
— В этих краях. С любовницей моей.
— Как ее звать? Где живет? Адрес знаете?
— Знаю конечно, но не скажу.
— Почему?
— Я же не могу опозорить замужнюю женщину, назвать имя, адрес…
— Как же вы собирались с ней встречаться, если она замужем?
— Она меня зовет обычно, когда муж работает в ночную смену. Муж полицейский.
— Ааааа … Фак, фак, — стал орать что-то непонятное полицейский, вытаращив на меня вылезающие из орбит глаза, полные ненависти. Остальные двое сразу увели его подальше от меня. Мортен визжал, хохотал, сказал, что в жизни не слышал ничего смешнее, что завтра расскажет все друзьям, помрут со смеху.
Через какое-то время он угомонился и сказал, что кто-то из них поведет меня до моей машины, а мне надо будет ехать за ним, и он выведет меня на трассу Копенгаген-Стокгольм. Ему по дороге.
— Подпиши только бумагу о том, что получил обратно паспорт и права.
-Нет.
— Что нет?
— Не подпишу.
— Почему, простая вещь, пришел, ушел, жалоб нет …
— Нет, не могу. Моя религия не позволяет подписываться.
— Что за религия?
— Буни.
— Что это за религия?
— Моя личная. Я профет.
Мортен опять заржал диким смехом, и отсмеявшись перевёл, услышал ворчание в ответ, и сказал:
— Ладно, говорят — как хочешь. Счастливого пути. Приятно было познакомиться.
Большой полицейский, до сих пор неподвижно сидевший в углу, встал и помахал мне рукой, дав знак следовать за ним. По пути к моей машине он сказал по-шведски:
— Уже поздно, переночуешь у меня, утром поедешь.
— Ты говоришь по-шведски?! А что ты молчал?
— Моя мать шведка, но коллеги не знают.
— Почему?
— Косятся на шведов здесь. Незачем мне это.
— Не фига себе, у самих такие проблемы, а нас с азербайджанцами терпимости учат…
***
Встретила нас полусонная северная красотка, с рыжей как у льва шевелюрой, укутанная в домашний халат.
— Бедняжки, замерзли наверно. Я приготовлю вам чай и бутерброды. Снимайте обувь, умывайтесь, и марш на кухню.
Полицейский показал мне на кресло и спросил усмехаясь:
— Понравилась моя красавица? Завидуешь небось…
— Красивая, нечего сказать, но не завидую. Ты мою не видел.
После чая, когда я курил на крыльце, подошел офицер, сказал что постель готова и спросил:
— Кем тебе приходились задержанные, это твои родственники?
— Нет. Просто беженцы, и среди них мои, армяне.
— Почему полез, если не родственники?
— Друзья сказали, что надо помочь семье, которая зимой осталась на улице с новорожденным ребенком.
— Трудно в Армении?
— Нелегко.
— Вы помогаете друг другу, меня это восхищает. Датчане не помогут.
— Не все мы помогаем друг другу, и не думаю, что все датчане не помогут. Ты же мне помог…
— Да ладно, помог… Пошли спать, тебе завтра ехать тысячу километров.
***
Ото снов с картинами родины, меня разбудило солнце Валгаллы. По его высоте было понятно что уже полдень, а по тишине было ясно, что дома никого нет. Я сел, хотел взять со стола телефон и ключи от машины. Под ними на листе бумаги красным фломастером большими буквами было написано:
— Трафикер, я пригнал твою машину сам, не хотел будить, она стоит во дворе. Завтрак и кофе на кухне.
Приятного аппетита и путешествия.
П.С. Не нарушай законы!
***
Асфальтовая полоса тянется перед носом до горизонта, откуда мне в глаза светит гигантское солнце, которое красит в красный цвет снежную пустыню вокруг. Вожу, и несмотря на все неизбежные бури впереди, ни о чем другом, кроме ангела не думаю…
Я знаю, что она улыбается сейчас, и это, пожалуй, важнее всего.
Ангел в сумке…
1997, Копенгаген-Стокгольм
11951831_10207727603330280_7547289751784659390_n

 

***

 

Если считаешь что возможно обсуждать права человека с каннибалом, удачи тебе, попробуй без меня.
Я знаю что видя меня каннибал думает завтрак, обед, или ужин, а термин права человека воспринимает как голодная смерть.

***

 

Только что прочитал в азербайджанской прессе что их достоверные источники из Армении твердят, что такой человек как писатель, публицист Ваге Аветян не существует.

Я европейский политик. Мне ничего не стоит вычислить все достоверные источники в маленком, примитивном колхозе “хачикстан”, с 3,5 сельчанами “хачами”…

***

 

— Ты не можешь себе представить какой тёмный народ азербайджанцы, от которых все современные творческие люди убегают, что бы творить свободно в Европе и в США какая то часть, а большинство в Тбилиси:

написал мне сегодня соотечественник, кому не нравятся мои дружественные отношения с пару сотней блестящих людей, которые одновременно азербайджанцы.

Я вспомнил сразу сотню армянских классиков, которые творили в Стамбуле, в Тбилиси, и даже в Баку, и ни одного, кто творил в Ереване…

***